Показаны сообщения с ярлыком Стихи о танце. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком Стихи о танце. Показать все сообщения

Стихи о танце.

ВЛАДИМИР ДАТУРОВ


АЙСЕДОРА

О как плясала Айседора!
То был не танец, не балет —
скрещенье грусти и задора,
листвы и птиц
воздушный след.
В тунике легкой и короткой —
то ль из русалок,
то ль из нимф,
взвивались волосы короной
и образовывали нимб.
И дух от плоти не отъемля,
полубезумна и боса,
скользила то с небес на землю,
то вновь с земли на небеса.
В деньгах и славе разуверясь,
мятежной веря красоте,
сжигала собственную ересь
в своем же собственном костре.
Была в движеньях совершенных
такая сила и судьба,
что муж — король машинок швейных
в себе почувствовал раба.
Да, Зингер, ты еще прозреешь,
когда туда сбежит она,
где просит хлеба,
просит зрелищ
новорожденная страна!
И, ощущая ее чары,
сев на сосновую скамью,
смотрел товарищ Луначарский
на гостью странную свою.
Бойцы глядели — не галдели,
как после чарки не дыша,
и им в ее свободном теле
свободной виделась душа.
И, душу чуя в ней родную,
лишаясь памяти и сил,
Есенин голову шальную
к ногам босым ее склонил.






Глеб Семенов


УЕЗДНЫЙ ВАЛЬС

А сквозь деревья музыка мелькала —
вся в белом-белом, челочка на лбу.
Зеленых лейтенантов окликала
и увлекала в смежную судьбу.
Вальсируя, взаимности просила,
форсируя, наивностью форсила,
подпрапорщикам головы кружа,
фуражечки сбивала на затылок,
отмахивалась вчуже от ухмылок, —
и каждый выпуск, вышколен и пылок,
в атаку шел с того же рубежа.
В атаку по-геройски шел, по-русски,
топорщились отглаженные блузки,
бывали широки, бывали узки,
по щиколотку юбки, до колен, —
сдавались и захватывали в плен.
Порхай, любовь, на крылышках мотива!







ВЛАДИМИР РЕЦЕПТЕР


ТАНГО

В этих медленных волнах тону.
В них не дышится без акваланга.
Оскар Строк поминает войну,
мастерит устаревшее танго.

Для чего в новогоднем чаду
ты врубаешь на обе колонки
то, в чем я захлебнусь, пропаду,
этот зов, безнадежный и тонкий?

Тонет Невский — с квартирой твоей,
с черным псом и японской системой.
Отключай! Не гоняй голубей
с этой к лапкам привязанной темой!

Я стою у беленой стены.
Холодеют и руки, и ноги.
Как им весело после войны!
Как смешно от моей безнадеги!

Я моложе их всех, я — никто;
Я — сынок угловой квартирантки;
Я допущен до танцев за то,
что с собою принес полбуханки.

Ты смеешься, тебе— благодать;
танго жмется к тебе как угодно.
Мне ж у этой стены погибать
от того, что беспутно и модно.

Заводи патефон, заводи,
напрягай до предела пружину!
Я бы умер у нежной груди,
обнимая упругую спину.

Разве можно касаться волос
и дышать в обнаженные плечи?
Я не вырос еще, но дорос
до желанья, до боли, до речи.

Что ж молчу, прижимаясь к стене,
что ж ловлю твои взгляды любые?
И зачем ненавистные мне
ты плетешь пируэты двойные? ..

Жизнь моя, проживанье, житье,
отчего мне и рано, и поздно?
Нина, Нина, несчастье мое,
ты не знаешь, как это серьезно!

Ты вовек не узнаешь меня.
Я вовеки тебя не узнаю...
Только музыка этого дня
время шьет, словно пуля сквозная.

И опять над моей головой,
как мираж в прокаленной пустыне,
знойный город плывет тыловой,
тот, которого нет и в помине.

Дом снесен. Переулок снесен.
Слой засыпан до новых раскопок.
Но опять я кручу патефон
и от страсти белею, как хлопок.

Я пропал у пропавшей стены.
Я пружину сломал заводную.
Я дышал тобой после войны.
Я всю жизнь в твою честь не танцую.
Дурней и охорашивайся вновь.
И вспоминайся горько и счастливо,
разлива предвоенного любовь!






Лариса Васильева


ХОРОВОД

Это девушки в моих сарафанах,
отхлебнувшие моей трын-травы,
в энергичных и трагично-румяных
заблудилась я, как в соснах, увы.
Вы нисколько на меня не похожи.
Я давно себя забыла уже.
Откровение — морозом по коже.
Вдохновение — ножом по душе.
Ах, зачем вы ухватили в охапки
то, что я швырнула в мусор со зла:
эти бусы, сарафаны и шапки —
невидимку я с собой унесла.
Одинокая стою между вами,
опостылевшую слушаю речь,
осторожного совета словами
от себя хочу я вас уберечь:
«Путь мой славный никуда не приводит,
кроме горя ничего не сулит...»
Но веселый хоровод хороводит,
и подходит, и со мной говорит:
«Сарафанчики, косынки и шали,
ты, голубка, по наследству взяла,
а сапожки тебе, милая, жали,
оттого босая по снегу шла».
Хоровод уйдет и снова вернется,
Ефросинью Ярославну поет,
как холодною водой из колодца,
он предчувствием меня обдает:
та, что тайну отличит от секрета,
обожжет о полночь солнечный взгляд...
Я гляжу в неповторимость рассвета,
ухожу в неотвратимый закат.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Яндекс.Метрика